Капитан

В поликлинике на углу Большой и Малой Бронной, где мне много лет довелось лечиться, на третьем этаже, против физиокабинета, висела в своё время стандартная доска почета, разграфлённая, как тогда было принято, на две равные половины: наши передовики и наши ветераны. Под ветеранами подразумевались участники Великой Отечественной войны, но поскольку коллектив был по преимуществу женский, похвастать ими поликлиника не могла, и фотографий на этой стороне доски было раз-два и обчелся. И потому невольно привлекал к себе взгляд портрет бравого капитана с казацкими усами и обвитой змеёй чашей на погонах. У всех остальных были только сержантские лычки.

Звали капитана с фотографии Борис Владимирович Бондарь, и для завсегдатаев поликлиники не составляло секрета, что работал он в стоматологическом отделении, а если точнее – зубным хирургом. Работал столько, сколько я себя помнил, пожалуй, что с самого открытия этого учреждения. Но до поры до времени нужды мне в его специальности не было, и, просиживая в очереди к зубным терапевтам, я лишь краем глаза фиксировал неспешно выходящего из соседнего кабинета седоватого мужчину с наружностью гнома в наглухо завязанном за спиной халате и обнаженными до локтей крепкими, как клещи, руками да слышал его скрипучий, без модуляций, голос: «На удаление есть кто-нибудь?». И, сурово обведя глазами притихшую, как бы сжавшуюся под его взглядом очередь, он скрывался на «женской половине», за дверью своих коллег, у которых, в отличие от хирургов, пауз в работе почти не бывает.

Но однажды приспичило и мне, и случилось это как раз под Новый год, тридцать первого декабря под вечер. Не могу сказать, чтобы зуб этот у меня болел, да и зашёл я в поликлинику совсем по другому поводу. Но поднявшись зачем-то на последний этаж, я обнаружил, что у дверей стоматологов никого, и вспомнил безнадёжный вердикт своего врача насчёт моего разрушенного зуба. «Вот сейчас бы одним махом с ним и разделаться», подумал я и сбежал в регистратуру, чтобы заказать карточку. А потом опять поднялся на лифте и стал обречённо ждать, когда её принесут.

На миру, говорят, и смерть красна, и минуты ожидания в пустом коридоре показались мне особенно тягостны. А когда над моей головой рявкнул громкоговоритель, приглашая войти, я вздрогнул, как от удара электрическим током. Голос у Бондаря, и без того не отличавшийся мелодичностью, многократно усиленный динамиком, напоминал трубный глас у входа в преисподнюю.

Я оглянулся. В коридоре по-прежнему ни души. Из кабинета при мне тоже никто не выходил, так что видеть меня там не могли, а фамилия на карточке им ничего не говорила. В общем, свой отступательный маневр я мог совершить анонимно и без свидетелей. И, осторожно привстав, я сделал несколько как бы случайных шагов по коридору, а поравнявшись с входной дверью, круто свернул на лестницу.

Не знаю, сколько бы ещё я тянул с этой висевшей надо мной, как дамоклов меч, процедурой, если б не нечаянно подслушанный разговор в поликлинической очереди. Пожилая женщина утешала молодую: «Это он только с виду такой мрачный да суровый, а руки у него золотые». Это и решило дело. И уже день спустя я выходил из кабинета Бондаря с одеревеневшей челюстью, но с приятной легкостью в груди, убедившись, что руки у него действительно золотые. А суровость, как стало ясно в дальнейшем, была напускная, что так часто встречается у стеснительных по природе натур.

И теперь уже со спокойным сердцем (может, даже слишком спокойным) садился я всякий раз в его кресло при очередном удалении, потому что зубы у меня так и летели. Но однажды случилось ЧП: он вырвал мне не тот зуб.

Моей вины в том не было никакой. Я пришёл к нему с карточкой, где все было прописано черным по белому, сел в кресло и раскрыл рот. Придирчиво его осмотрев и сверившись с записью, Борис Владимирович потянулся за шприцем. Боли я, как всегда, не почувствовал, но успел заметить, как нелегко дается этот зуб моему дантисту. Собственно, мне ещё никогда так зубы не рвали: он изо всех сил долго его раскачивал, пока тот не оказался у него в руках, что не доставило, конечно, удовольствия и его пациенту. Возможно, будь я стоматолог, пожалуй сообразил бы, что подобным манером удаляют только нижние клыки, но не много ли требовать от обычного терапевта? И лишь придя домой и заглянув в зеркало, я обнаружил свой полуразвалившийся коренной зуб красующимся на прежнем месте, а рядом с ним зияющую дыру.

Справедливости ради следует сказать, что и удалённый и оставшийся зубы мало чем отличались друг от друга: какие-то бесформенные пеньки на месте высившихся когда-то литых красавцев. И если уж на то пошло, зуб, оставленный мне Бондарем, больше походил на свой точёный прообраз, тогда как им вырванный не был уже похож ни на что. А истинное их отличие было открыто не глазу, но рентгену: в удалённом зубе сохранялись еще крепкие корни, на которые мой врач Валентина Николаевна имела виды на случай протезирования. Уцелевший же зуб прогнил до самых корней. Словом, врачебная ошибка имела некоторое оправдание и была внутренне мной прощена – в самом деле, с кем не бывает, всё же как-никак коллеги.

Зато с ней никак не хотела мириться моя Валентина, и сколько я на следующее утро ее ни успокаивал, побежала-таки в соседний кабинет выяснять отношения. Бондарь пришёл с изменившимся лицом. Была задета его профессиональная честь, и, сколько я успел понять, случай, подобный нынешнему, был в его практике впервые. Завязалось бурное объяснение, на которое стянулись врачи от соседних кресел, причем сам я для тяжущихся сторон как бы перестал существовать – имела значение лишь моя зубная формула. Шел скрупулёзный подсчет всех присутствующих и отсутствующих зубов, периодически сверяемый с записью в карточке. Кипятилась Валентина Николаевна, но и Бондарь обнаружил нешуточный темперамент, который трудно было предположить за его всегдашней суровостью – словно проснулся в нём тот самый капитан с фотографии. И только один я, возможно по легкомыслию, сохранял философское спокойствие посреди этих бурлящих страстей: утраченный зуб, как казалось мне, их не стоил.

Стороны разошлись, так и не придя к согласию, а Бондарь ушёл к себе мрачнее тучи, ошибки своей не признав, но, может быть, лишь публично. Потому что, встречаясь со мной в коридоре, он теперь не только отвечал на моё приветствие, но иногда и здоровался первым. Чувствовал ли он всё-таки за собой вину или оценил моё поведение во время той разборки, но, казалось, он ко мне потеплел, что я успел заметить в ходе наших, к сожалению, не прервавшихся с того случая «свиданий» в его кабинете. Но главное, он сделался свободнее в моем присутствии, когда заходил на половину своих «девочек», как он их называл, и я, сидя в кресле с раскрытым ртом, ловил краем уха их непринуждённый трёп, который они умудрялись вести не отрываясь от бормашины.

Здесь он был просто Боря, и здесь он служил объектом постоянных подкалываний и подтруниваний, на которые, однако, никогда не обижался, лениво и как бы нехотя отшучиваясь. А ещё, как я стал это постепенно понимать, его здесь любили. Быть может, за этим он и ходил сюда, чтобы погреться в лучах этой любви. Потому что если в течение тридцати лет заниматься изо дня в день одним и тем же делом, можно в конце концов и подустать. К тому же, в отличие от своих женщин, он избегал брать больничные листы и за тридцать лет, кажется, так ни одним и не воспользовался.

Но раз в году, обычно в сентябре, в так называемый бархатный сезон, Борис Владимирович брал отпуск и уезжал в Гагру. Согласовывать с кем-то свой отпуск надобности ему не было, потому что на всю поликлинику он был такой один, и на время его отсутствия хирургический кабинет просто закрывали. Ну а больным ничего не оставалось, как терпеливо ждать его возвращения – тем, кто мог ждать – или же брать направление в другую поликлинику. Но большинство предпочитало всё-таки ждать.

Однако в ту осень ждать пришлось почему-то долго. Миновали уже все сроки, а Бондарь всё не появлялся. Коллеги его как-то неопределенно отмалчивались, а потом на двери появилось маленькое объявление, что удаление зубов будет теперь проводиться лишь дважды в неделю в одни те же фиксированные утренние часы. И в ближайший же понедельник на пороге знакомого кабинета возник новый, очевидно, временный его хозяин, тоненький практикант в очках и в сверкающем всеми оттенками синевы свежем, как снег, халате. Больные повздыхали, повздыхали, но – куда денешься – потянулись на приём к молоденькому хирургу.

И всё-таки Бондарь появился. Неузнаваемо изменившийся, с землистым лицом, он, как обычно, возобновил свой приём, правда, теперь уже только в послеобеденную смену. Выходить, как прежде, к восьми утра, стало ему, очевидно, не под силу.

И снова сидели под его дверью группки страждущих, и всё так же, заставляя вздрагивать, раздавался из динамика его скрипучий голос, приглашая войти очередную «жертву». Только вот народу перед хирургическим кабинетом день ото дня всё убывало. Но достигалось это скорее всего искусственно: просто коллеги, видя его состояние, изыскивали всевозможные пути, придерживая больных или направляя их в обход Бориса Владимировича в другие лечебные учреждения. А он, хоть и догадывался, должно быть, об этой их тактической хитрости, но не подавал вида.

И так продолжалось половину ноября и весь декабрь. А потом заболел я сам и месяца два не появлялся в поликлинике. Было, как говорится, не до зубов. А когда вновь поднялся на пятый этаж, то сразу всё понял. Доносившийся из динамика сочный бархатный баритон красноречиво свидетельствовал, что в хирургическом кабинете воцарился новый его хозяин. Только уже не временный, а постоянный.

С исчезновением Бондаря жизнь в стоматологическом отделении, конечно, не остановилась. Всё так же полны были его коридоры и слышался из-за дверей «ободряющий» визг и свист бормашин. Но что-то всё же неуловимо переменилось. Поскучнели что ли врачи? Потускнел ли их обычный непритязательный трёп, потерявший свою былую искрометность? Теперь доктора обменивались репликами всё больше по делу: кто что достал из товарного дефицита, у кого какие проблемы со здоровьем и т.д.

Нет, не рискну сказать, что был он, как теперь говорят, неформальным лидером или душой этого маленького коллектива, но казалось, что именно эта не поддающаяся определению субстанция и ушла с его смертью из этих стен. А особенно, когда их, один за другим, стали покидать кадровые сотрудники. А вскоре наросла и новая генерация больных, которым уже ничего не говорило имя старого хирурга. Как и та непритязательная доска почета, выброшенная, должно быть, за ненадобностью, на которой красовалась когда-то его фронтовая фотография.

Игорь Рейф

Русская диаспора как мишень пропаганды

Последние несколько недель в центре внимания немецкой и российской прессы оказалась русскоязычная диаспора, проживающая в ФРГ. Впервые диаспора обозначила себя в немецком обществе многочисленными демонстрациями по всей стране.
Поводом для массовых выступлений соотечественников стала непростая ситуация в одной из берлинских семей русских немцев на общем фоне кризиса с мигрантами в Германии.
Историю тринадцатилетнего подростка знают уже в подробностях в обеих странах. К счастью, ребенок нашелся. К несчастью, детство её закончилось самым трагическим образом — на виду у миллионной публики.

И девочке и ее семье теперь придется пережить трудные времена — огласка истории получилась скандальная, и у немецких структур есть много поводов предъявить семье свои претензии.

В самом начале истории на защиту семьи встали их соседи и знакомые, те люди, которые жили рядом, близко или через знакомых знали родственников семьи. Сначала речь шла о похищении тринадцатилетнего ребенка, и совершенно понятно, что многие восприняли эту историю очень остро и глубоко.

Напомним только, что после событий новогодней ночи Кельна, с поразившими всю Германию бесчинствами по отношению к женщинам, прошло всего лишь 10 дней. В прессе стали как раз появляться неверояные подробности всяческих безобразий, именно тогда в обществе наиболее остро проявилось чувство внезапно потерянной безопасности. И накалились претензии к тем, кто допустил замалчивание фактов преступлений, совершенных беженцами.

Вот на таком тревожном фоне и вышли люди на улицы, чтобы потребовать от властей расследования истории в Берлине и наказания всех виновных. Можно сказать, что благодаря общественной активности и освещению этой темы, у родителей появился адвокат, который, похоже очень еще пригодится этой семье.

Ситуация постепенно прояснялась, но часть русскоязычного населения все же вышла в выходные на многочисленные акции в поддержку девочки и ее родителей. Демонстрации прошли во многих городах — где-то люди выступали с требованиями, где-то просто обменивались информацией и мнениями о произошедшем.
Вот эта неожиданная активность и проявление своей позиции русскоязычными жителями Германии и вызвали многочисленные толкования в немецкой и русскоязычной прессе.
Мы узнали много интересного о себе. Ну, хотя бы то, что большинство изданий обозначило величину диаспоры — шесть миллионов. Раньше в прессе было принято называть только цифру в четыре миллиона. Выходит, занижали?

Выступило много экспертов по русскоязычной среде, и самые лояльные из них оказались немцами. Русскоязычные, из числа нашей же диаспоры, себя особо не сдерживали, и постарались выставить соотечественников в наихудшем виде: обвинили в плохой интеграции, незнании немецкого языка и зависимости от русской пропаганды.

Зная, как не любят в немецком обществе закрытые национальные общины, педалировали именно эту тему, доказывая нежелание русских общаться ни с кем кроме своих, в выстраивании целой структуры с русскими магазинами и т.д.

Забавнее всего, что такую чушь активнее всех нес и человек, построивший свой бизнес на издании одной из самых крупных русскоязычных газет, читателями и рекламодателями которой и являются эти самые соотечественники, которых он так недолюбливает.

Многие эксперты подчеркивали особую ментальность русскоязычных, воспитанных в советской системе, где не было доверия к политикам, органам безопасности и органам, обеспечивающим порядок и закон, и где якобы всегда процветала ксенофобия по отношению к прочим национальностям.

Выводы экспертов получились, мягко говоря, ангажированными и ничем не подкрепленными.

Можно ведь и сказать по-другому: как раз хорошее знание местных реалий, включенность в новое общество могло дать почву для недоверия к службам, занимающимся расследованиям.

Достаточно вспомнить громкое дело нацистской группировки, которая целенаправленно убивала несколько лет назад мигрантов. Среди жертв в большинстве были турки и греки. И вначале следствие пришло к заключению, что все погибшие (!) были жертвами криминальных национальных разборок. Полиция так долго не могла раскрыть это дело, что поводы усомниться в профессионализме были вполне естественны.

Лишь совсем недавно были приненесены извинения семьям жертв преступлений от лица правительства. Эти семьи во время следствия подвергались давлению, многие были вынуждены уехать из Германии.

Так что, вопрос о доверии к органам следствия в работе с мигрантами был поставлен под сомнение не сегодня, почва для этого уже была.

Да и, честно говоря, то, что пишут в немецкой прессе о современной криминальной ситуации особо уверенности в безопасности не внушает. Тут, собственно, русской прессе, которую обвиняют в разжигании и манипулировании фактами, не угнаться за накалом наших немецких новостей.

Ситуация с криминалом такова, что количество происшествий превысило черту терпения обычного обывателя. И никакая русская пресса здесь не причем, это проблемы внутренние, и прежде всего, резкая потеря привычной уверенности в нашей безопасности.

И заверения о том, что среди беженцев криминальных случаев гораздо меньше, чем могло бы быть на общее количество прибывших , возможно и соответствует истине, да только мало кого успокаивает.

Для беспокойства достаточно бы было и одного Кёльна, а у нас тут что ни день, то новые случаи из области «столкновения культур». А чего стоит недавняя новость от Европола о том, что пропали тысячи детей из числа беженцев, и предположения, что и здесь не обошлось без криминала? Понятно, все это разрушает веру, что полиция способна справиться с ситуацией.

Мы увидели острую реакцию г-на Штайнмайера на вопросы его российского коллеги. Но что же мы хотели, ведь много раз немецкие политики обращались к русским коллегам тыча пальцем во внутренние дела России. Теперь — происшествие в Берлине, есть двое подозреваемых. Стоит ли удивляться, что дело в отношении 13-летней гражданки России, теперь тоже под особым, в том числе и дипломатическим надзором?

И на этом фоне обвинять русскоязычную диаспору в том, что она черпает свои фобии из русского телевизора — явно продуманная, но в то же время и безответственная ложь.

Тогда встает вопрос кому адресована эта ложь? Ну, во-первых — русскоязычной аудитории, проживающей за пределами Германии. Поэтому возникают репортажи RTVI и Дойче велле, где эксперты рассказывают об убогости людей, вышедших на демонстрации, пытаясь представить их как асоциальных, паразитирующих на немецком обществе маргиналов, с нулевыми культурными потребностями, и с развитой агрессивной формой ксенофобии по отношению к другим мигрантам.

Во-вторых — подобную ложь мы находим и в немецкоязычной прессе, ориентированной на немецкого внутреннего потребителя: здесь как непреложный факт подается управляемость русской диаспорой из Кремля, плюс связь русскоязычных с правыми националистическими группировками.
Можно предположить, что для жителей немецких городов все эти демонстрации не явились из ряда вон выходящим событием. У нас в Германии на публичные акции выходят часто и по разным поводам. Порой на улицах одна демонстрация сменяет другую — здесь демократическое общество.

Общество вовсе не было шокировано — вся волна была поднята прессой. И здесь было вброшено много грязи: акции, мол, подтверждают опасения немцев по поводу возможной интеграции беженцев — дескать, и русские и через 25 лет остаются не интегрированными и отсталыми.

Все штампы пошли в ход — «рука Москвы», пригретая и обласканная «змея за пазухой», «путинская пятая колонна». И новый клин в русскоязычную шестимиллионную диаспору, которая и так разделилась после событий на Украине.

В итоге, получается очень грустная картина — русскоязычное сообщество стало мишенью самой откровенной пропаганды и очернения, а особенно пострадала часть, относящаяся к русским немцам.

Интересно, что и немецкая и русскоязычная пресса, выступившая с обвинениями, оговаривались, что второе и третье поколение, выросшее здесь, уже иное, не такое, мол, «кондовое». Но вот старшее поколение запросто относят к разряду «монстров», вызывающих самые неприятные чувства. А речь идет, между прочим, о народе, который пережил в своей совсем недавней истории трагедию. В этом году будет как раз семьдесят пять лет с той поры, как народ был обвинен и выслан из своих родных мест.

Внушать читателю, что поволжские немцы, которые выжили в Туркмении, Казахстане, Киргизии и Сибири, среди сплава других народов и национальностей, являются ксенофобами — откровенная безграмотность, либо сознательная провокация.

Казалось бы, кто в нее поверит? Но ведь к поволжским немцам в ФРГ относятся не как к обычным немцам, а порою просто как к русским, не признавая их за стопроцентно своих. И сколько бы не собирали поволжские немцы свою историю, интересна она, похоже, только им самим.
Про них создан расхожий стереотип — о выродившихся в недоучившихся работягах из глухих деревень, растерявших и свою культуру, и интеллигентность — мол, уехали «за колбасой»…

В России их часто поминают недобрым словом. И это отдельная, большая и горькая тема.

Поэтому вся ахинея, вылившаяся за последние недели со страниц прессы, нашла и свою благодарную целевую группу, которая легко поверила и в образ соотечественника, пьющего «немецкое пиво под русское телевидение», вечного получателя социального пособия.

Картина вышла настолько ужасающая, что где-то решили снизить градус нападок. И тогда дали слово уполномоченному правительства ФРГ по делам немцев-переселенцев Хартмуту Кошику, который по долгу службы встал на защиту русских немцев. Интервью хорошее, но, к сожалению, запоздалое.

Общественный имидж русскоязычной диаспоры формировался давно: вроде бы, и интегрированные они, но простоватые и отсталые, как в книжках Каминера и других, похожих на него исследователей «русской души». Смеялись дружно десятилетиями, а теперь начиналась другая история, печальная.

И сейчас «русскую карту» в Германии разыгрывают все, кому не лень: пресса лепит сенсации, деятели никому не известных партий пытаются всеми силами засветиться на фоне тревожных событий.

Елена Еременко

С любезного разрешения портала «Русское поле».

Понять Россию

buch

Новая книга бывшего корреспондента московской студии телекомпании ARD, профессора журналистики Габриэле Кроне-Шмальц (Gabriele Krone-Schmalz) «Russland verstehen: Der Kampf um die Ukraine und die Arroganz des Westens» моментально стала бестселлером.

Трудно найти на сегодняшних книжных прилавках Германии другой книги, которая так доходчиво и аргументированно рассказывала бы об истоках и уроках украинского конфликта.

Особой темой проходит тема ответственности журналистов за правдивое и объективное изложении событий.

Почти год назад, давая интервью программе ZAPP, Габриэле Кроне-Шмальц уже говорила об однобоком, предвзятом освещении событий в немецкой прессе.

Качественная журналистика предполагает знание журналистами темы, говорила она в том интервью. И если бы журналисты внимательно прочитали бы соглашение об ассоциации Евросоюза и Украины, то они бы увидели, что это соглашение подразумевает и военное сотрудничество. Любой здравомыслящий человек сразу же понял бы, что подобный договор расколет Украину на две части.

В новой книге Габриэле Кроне-Шмальц рассказывает об истории Крыма, его значении для России, и о том, как благодаря волевому решению одного человека полуостров был передан в подарок другому государству. В условиях Советского Союза подобные территориальные изменения не имели решающего значения, и все изменилось лишь с распадом Советского Союза.
В те годы Габриэле Кроне-Шмальц работала в Москве, и она в полной мере видела, какими страданиями обернулись резкие рыночные реформы для миллионов людей. Габриэле Кроне-Шмальц рассказывает о демократических преобразования в России, сравнивает нынешнее развитие экономики с «наследством», доставшемся президенту России Путину от Ельцина.

Подмена понятий, манипулирование фактами — подобные ошибки немецкой прессы не столь безобидны, как кажутся на первый взгляд. Если мы говорим о демократических ценностях, то одна из его основ — это владение всесторонней информацией, представляющей человеку осознанно сделать выбор.

Именно такой информации и не хватает многим немецким гражданам.

Книга Габриэле Кроне-Шмальц будет интересна всем, кто ищет правду об Украине и России, но особенно будет полезна молодым переселенцам, чье взросление пришлось на годы после распада Советского Союза.

Сэмюэль Беккет в Касселе

IMG-20150208-WA0029

Что общего между лауреатом Нобелевской премии по литературе, одним из основоположников театра абсурда ирландским писателем Сэ́мюэлем Бáркли Бе́ккетом (Samuel Barclay Beckett) и городом, в котором я живу? Конечно же любовь к одной прекрасной женщине.

Сэмюэль Беккет родился в зажиточной протестантской семействе англо-ирландского происхождения, его отец Уильям Фрэнк Беккет работал в строительном бизнесе, мать — Мария, была дочерью состоятельного фабриканта.

IMG-20150208-WA0037

Сэмюэль получил строгое протестантское образование. После учебы в Эрлсфортском интернате (который в свое время закончил великий Оскар Уайльд), Беккет поступил в дублинский Тринити-колледж, где изучает иностранные языки и современную ему европейскую литературу. По окончанию колледжа Сэмюэль начинает работу преподавателем колледжа в Белфасте, но эта работа тяготит будущего писателя, и спустя два семестра он отправляется по программе обмена в престижное учебное заведение Парижа.

Сэмюэль активно интересуется европейской культурой, много путешествует по Франции и Германии. Гамбург, Берлин, Мюнхен, Дрезден — эти города с их знаменитыми картинными галереями привлекали молодого человека, но сердце его стремилось в Кассель, где жила кузина будущего лауреата Пегги Синклер — кузина, ставшая первой любовью Сэмюэля.

IMG-20150208-WA0022

Именно Пегги Синклер станет прототипом одной из девушек первого большого романа Беккера — «Мечты о женщинах, красивых и так себе». Кроме Пегги, в романе легко узнаётся и Лючия — психически неуравновешенная дочь Джеймса Джойса. Девушка была влюблена в Беккера, и её мать всячески пыталась склонить Сэмюэля к свадьбе. Давление было настолько велико, что молодой писатель вынужден был избегать лишний раз появляться в доме Джойса. Позже Лючия с диагнозом «шизофрения» попадет в сумасшедший дом, откуда так и не выйдет…

Пересуды, «любовный треугольник», строгие протестантские нравы в семье — кто знает, как развивался бы дальше роман Пегги и Сэмюэля, но их общение было недолгим. В 1933 году Пегги умерла от туберкулёза, а спустя всего несколько недель от сердечного приступа умирает отец Сэмюэля. У Беккета тяжелая депрессия, от которой он будет лечиться два года в Лондоне…

IMG-20150208-WA0038

Фото Катарины Фитцнер.

1 2 3 4